Этим он, разумеется, навлёк на свою изрядно облысевшую голову груз новых обвинений. То есть для меня новых — сам же дяденька, похоже, знал их наизусть.

К счастью, пытка тёткой завершалась. Вроде как приехали. И хотя это не конечная (после Барсова поезд сворачивает к востоку и тащится до самого Дальногорья), но выходят здесь многие.

Молоденькая проводница сунулась в купе, выложила на столик наши билеты и очень неофициальным голосом пожелала счастливого пути. Надо полагать, у неё случайно было хорошее настроение.

Попутчики мои немедленно устремились в коридор, где уже возникло изрядное столпотворение. Едва раскрылись двери, народ, превращая энергию потенциальную в кинетическую, высыпал на растрескавшийся асфальт платформы. Малость переждав, вылез из душной утробы вагона и я.

Вот чудо — не прошло и минуты, как толпа рассосалась. Хотя нет, не чудо — на вокзальной площади фыркали заведенными моторами жёлтые автобусы, и народ спешил занять места. Им было куда ехать.

А я стоял на опустевшей, дымящейся от зноя платформе, с брезентовой сумкой через плечо. Куда податься, я пока что и сам не понимал. Впрочем, так даже интереснее. Поглядим, что это такое — уездный город Барсов.

— Который час, мужик?

Рядом со мной нарисовалась потёртая личность неопределённого возраста. На глаз ей можно было дать от тридцати до пятидесяти — засаленные космы, серая мышиная кожа, из-под которой перекрученными бичёвками выпирали вздувшиеся вены. Ощутимо несло сивухой.

— Пять часов, — скользнул я взглядом по циферблату.

— А потом?

— А потом будет шесть, — повернувшись, я направился к ступенькам, которыми заканчивалась платформа. Ясное дело, поддерживать разговор не стоило.

— Куда же ты, мужик? — доносилось вслед. — Я же со всей, понимаешь, душой…

Это верно. Душа у нас нараспашку, равно как и двери. Впрочем, последнее нуждается в уточнении. Сейчас мне придётся выяснять, как у них тут в Барсове с гостеприимством? Три дня кантоваться…