Я всё же сделал несколько попыток. Поговорил с бабушками, которых обнаружил на узенькой лавочке под исполинской грушей. Груша обвисала зелёными, явно незрелыми плодами, и, что нехарактерно, росла не за чьим-нибудь забором, а прямо так, на краю улицы. И как это её местная шантрапа до сих пор не обтрясла? Впрочем, недели через три груши дойдут до кондиции, и тогда…

Что касается бабушек, то они вели неспешную беседу о ценах на огурцы, пьянстве чьего-то зятя и удручающем поведении внуков. Несмотря на жару, на плечи их были накинуты вязаные кофты, а головы покрывали шерстяные платки. И как это они терпят?

Нет, ничем помочь они мне не смогли. Они не сдают, и вообще не знают, а иди-ка ты, милый, к Софье Ивановне, она, Бог даст, примет.

Мне было подробно, с излишними комментариями поведано, как отыскать жилище Ивановны. Туда я и направил стопы, и, малость поблуждав между заборами, обнаружил добротный двухэтажный домик, окружённый тщательно прополотыми грядками.

Софья Ивановна, относительно не старая ещё тётка, выслушала мои грустные обстоятельства, пожевала узкими губами и назвала цену.

Я, конечно, на ногах удержался, тренировка всё же сказалась, но очень уж соблазнительно выглядела скамеечка у крыльца. Так и тянуло приземлиться. Ну, Ивановна! Это что же, я треть своих отпускных должен угрохать на раскладушку в сарае? Как говорит мой друг Серёга, спасибо, доктор.

— Не хочешь, не надо, — правильно истолковала моё молчание Ивановна. — Денег нет — на вокзале ночуй. Смотри только, чтобы не обули. У нас могут.

Нет, торговаться она не собиралась. И это было взаимно.

Покинув гостеприимное обиталище Софьи Ивановны, я побрёл прочь. «И пошли они, солнцем палимы…» Куда? А я сам этого не знал. Куда придётся. Не на вокзал же, в самом деле.