Надо мной наклонился возница, которого я только теперь увидел. У него оказалось круглое, изъеденное оспинами лицо, заросшее какими-то клочками редких волос. Он принялся развязывать веревку, не обращая на меня никакого внимания.

Я молчал, позволяя ему ворочать себя с боку на бок. Наконец он вытянул из-под меня последний конец веревки и начал сматывать ее в аккуратный моток.

— Кузьма, — обратился он к кому-то невидимому мной со дна телеги, — помоги мужика вытащить, мне одному не справиться.

Подошел еще один участник действия. Он посмотрел на меня сверху вниз припухшими будто со сна глазами.

— Здоровый, — оценил он мое распростертое тело, — надо бы от греха подальше, забить в колодки.

— Харитон не велел, — равнодушно откликнулся возница. — Мне что больше всех надо?

Мужики подхватили меня, один под мышки, второй за ноги и с натугой перевалили через борт повозки. Я расслабил тело, безжизненно запрокидывал голову, обвисал руками, словом, как мог правдоподобно, симулировал бессознательное состояние.

— Тяжелый, анафема, — отдуваясь, пожаловался женоподобный возница, — всю дорогу ко мне приставал, сразу видно дурак дураком, даже не понял куда попал.

Они небрежно опустили меня на траву и теперь, отдыхая от натуги, мирно беседовали.

— Где его словили? — поинтересовался тот, которого возница называл Кузьмой.

— На дороге, Пантелей повалил. Ловок он, собака, за два дня, считай, с десяток беглых поймал.

— Этот тоже беглый? Что-то он на крестьянина не похож.

— Кто их разберет, которые беглые, которые просто бродяги, — небрежно ответил рябой возчик.

Когда я услышал разговор и понял, что попал к этим людям случайно, как беглый крестьянин, у меня сразу отлегло от сердца. Отбиться от боярских наймитов было значительно сложнее, чем от доморощенных стражников, водворяющих крепостных крестьян их владельцам. Однако показывать, что ко мне вернулось сознание, все-таки не спешил, продолжал неподвижно лежать на земле.