Застольничали долго. Саша / теперь Ядвига так его называла/ говорил о Питере, каким он его знал в детстве, как он озоровал на улице и в школе. И сестра кое-что припоминала о его "художествах". Не отмалчивалась и Ядвига. Она знала многих питерских модельеров, упомнила, что зять готовит выставку одежды предстоящего весенне-летнего сезона, пообещала презентовать Виолетте пригласительный билет.

- Вам, Саша, тоже было бы полезно посмотреть, - говорила она, по-дружески положив руку ему на колено. - Ах, да, мы же с вами москвичи. Удастся ли опять скоро побывать в Питере?

Уже ближе к полночи Александр Гордеевич предложил:

- Дорогие красавицы, не пора ли на отдых?

- Пора, - сказала Виолетта - я вам уступаю свою спальню.

- Спасибо, - поблагодарила Ядвига. - Но меня ждут мои родственники.

- А зачем телефон? - мягко напомнил Александр Гордеевич. - Телефон, телефоном... но все-таки...

Друг Саша не уговорил остаться. По дороге, уже в машине, чтоб не слышали телохранители, она тихо сказала:

- Потерпим до Москвы... А то у нас как-то стремительно. Вы мне нравитесь... Очень...

В Москве он её увез к себе на дачу. Трое суток не отвечал ни на какие звонки. Ананий Денисович попытался было с ним связаться, но секретарь, бывший журналист с уголовным прошлым, вежливо отвечал: "Хозяин болен".

Александр Гордеевич болел "любовью". Такое с ним приключилось впервые: были женщины на час, на ночь, справил нужду, облегчил свои органы - и адью, даже имена запоминать не было надобности, все равно блядухи врали.

А тут... Тут что-то в груди екнуло...

Только на четвертые сутки с такой неохотой он отпустил свою голубоглазую подругу: за прогул её могли уволить с работы - так она объяснила необходимость отлучки. И он с ней согласился. Да и ему пора было вспомнить о своих обязанностях.