Между тем небо светлело, где-то рядом захлопали крыльями птицы, готовясь взлететь. Вдалеке зазвонил колокол, возвещающий наступление утра…

— Не лучше ли вам уйти? Мне бы не хотелось… — говорит Ооикими, не умея скрыть смущение.

— Но людям покажется куда более подозрительным, если я уйду так рано по покрытой росою траве. Что они могут подумать? Не лучше ли нам притвориться почтенной супружеской парой и не подавать виду, что нас связывают совсем другие узы? Поверьте, я никогда не причиню вам зла. Не будьте же так жестоки, постарайтесь понять и пожалеть меня.

Видя, что он и в самом деле не собирается уходить, Ооикими растерялась.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, но прошу вас, хотя бы сегодня утром сделайте так, как я хочу.

«Увы, теперь ничего уже не исправишь», — вздохнула она.

— О, как вы безжалостны! «Впервые изведал…» (411). А вас нисколько не волнует, что я могу заблудиться в тумане…

Где-то закричал петух, и Тюнагону вспомнилась столица.

— Прекрасен рассвет — В этом горном селенье, — Когда все живое, — Воспрянув от сна, вступает — В многоголосый хор… —

говорит он, а девушка отвечает:

— Думала я: Даже птицы не залетают В эти далекие горы, Но горести мира сумели И здесь меня отыскать…

Проводив Ооикими до дверцы, ведущей во внутренние покои, Тюнагон вернулся к себе и лег, но сон не шел к нему. Слишком живы были воспоминания прошедшей ночи. «Как я тоскую теперь…» (412).

В самом деле, будь его чувства к Ооикими и раньше так же сильны, он давно бы уже решился… Мысль о возвращении в столицу приводила его в отчаяние.

Ооикими долго не ложилась, с ужасом думая о том, что скажут дамы.

Так, печальна судьба женщины, лишенной всякой поддержки.