— Да как же такое ждать можно!

— И то верно, — пробормотала я, уже, кажется, понимая, что к чему. Он как будто заметил что-то, развернулся ко мне, в глазах полыхнуло надеждой.

— А может… отсрочить… хоть на годик, хоть на полгодика…

— Побойся бога, князь! Куда уж отсрочивать? Пора.

Он снова сник, снова уронил голову на руки. Я потягивала вино, молча разглядывая Йеда. Только сейчас увидела плеть у пояса и невольно поёжилась.

— Расскажи-ка мне, князь.

Я всегда так говорю — мне интересно. Я их собираю. Судьбы эти, сказки-рассказки. Такого, бывает, нагородят. Потом хохочем с подружками. Особенно здорово, когда они пугаются. Тогда сказки самые интересные.

Йед Аленски вздохнул тяжко, проговорил:

— Да что, сама знаешь… Убил…

Ай ну, скукотища. Спрашиваю уже из чистой вежливости:

— Кого убил?

— Братьев… старших… Я ж меньшой был в семье, и пятеро братьев. Им войско, власть и хоромы, а мне — бык да корова… Ну и…

— Зарезал? — уже опять интересно.

— Зарезал младших… Старшего, Витта, отравил… Он крепкий был, его сталью не убьёшь…

— Чем отравил? Ярью-медянкой?

— Полынью…

— Напрасно, ярь-медянка лучше берёт.

Снова его затрясло, часто-часто. Крупные, как горох, слёзы покатились по круглым небритым щекам.

— Ну, а ещё что?

— Сестрица…

— Сестра? А она что?

Уже ревёт в голос, как дитя малое, слёзки размазывает, захлёбывается.

— В жёны… взял…

— Лупцуешь?

— А то…

— Это та, что ли, зарёванная?

Кивает, а плечи трясутся, меня аж саму трясти начало. Не люблю мужских соплей.

— Это ты, брат, зря! Баба — она ведь тоже человек! Какой-никакой, а человек!

— Я… я исправлюсь… я правда… я так не… буду… больше-е… Милая, милая моя госпожа, ну позволь мне ещё… разочек…

Поигрываю кубком, задумчиво поджимаю губы…

Йед Аленски вздрогнул, выпрямился, перестал реветь. Утёр вспотевшее лицо рукавом кафтана, снова посмотрел с надеждой.