— Ты осмеливаешься противостоять мне?

— Осмеливаюсь.

Оскал обратился кривой усмешкой.

— Поэт сказал: «Не превзойти творению творца».

— Верно. Но ты — не мой творец.

— Нет. Я — твой творец! И создатель! Я — твой Бог, Алиена! И не хватайся за меч, ты не сможешь причинить мне вреда. Я дал тебе душу Алиены, но в моей воле и отобрать ее. Ты снова станешь Селией, а она уже семнадцать лет как мертва.

— «Человек — это душонка, обремененная трупом», — не вполне кстати процитировала я.

— Вот видишь, — сухо сказал он. — Эти слова могла произнести только Алиена. Селия не читала Эпиктета… Убедившись в моей правоте, согласна ли ты признать во мне господина и служить мне?

У меня рвалось с языка: «Лучше сдохнуть, чем служить такому, как ты», но ответила я нечто совсем иное:

— Ты твердил о моей сатанинской гордыне? И о том, что ты мой Бог, верно? Так вот — non serviam (Не буду служить (лат.).), Найтли.

— Ты сознаешь, к чему это приведет? — спросил он, осклабясь. — Нет, не осознаешь. Почувствуй, что твоя душа в моей власти… и больше я не стану ждать!

Тут мне стало так страшно, как не было ни разу в жизни, — даже в последние дни, полностью заполненные страхом. Все когда-нибудь слышали угрозу «Душу выну». Но что я почувствую, когда из меня на самом деле станут вынимать душу? И почувствую ли я хоть что-то? Будет ли мое лишенное души тело что-либо осознавать? Или на самом деле просто превратится в труп — труп, мертвый уже семнадцать лет?

Губы мои разжались, чтобы произнести:

— Тебе ведь не впервой отправлять меня на смерть? Так сделай это снова!

И ужас поглотил меня. Я зажмурила глаза, стараясь сдержать тошноту, и как сквозь толстый слой войлока доносился до меня голос Найтли, произносящий слова, подобных которым я не слышала и уже никогда не услышу. А потом…