Но они допрашивали меня без особого напора.

— Начнем с самого простого. Имя матери?

— Армгарда.

— Кто такая?

— Служанка в «Морском чуде». Она уже умерла.

— Отец?

— Не знаю. Говорят, что Найтли, алхимик… — Ну, не повернулся у меня язык назвать Найтли отцом, хотя последний сам дал на это санкцию.

— Так отец он тебе или не отец?

— Не знаю, наверное, отец, почему бы не отец…

— Обучал ли Найтли тебя своему ремеслу?

— Нет, господа хорошие, ничему такому он меня не обучал.

— Так что ж ты делала у Найтли?

— Посуду мыла, пол мыла, одежду штопала…

— А Найтли что в это время делал?

— А книжки читал, толстые такие…

— Составлял ли он при тебе снадобья, найденные в его доме?

— Не знаю, я не смотрела.

— Что тебе известно о свойствах трав, цветов, корней?

— Ничего (правда), цветы-травки — это дело деревенское, а я же, господа хорошие, в жизни за городскую черту не выходила (неправда).

— Учил ли он тебя делать женщин бесплодными, убивать младенцев в материнском чреве, лишать мужчин их силы, предсказывать будущее по пламени свечи, составлять гороскопы?

— Нет. Нет. Нет. Нет.

И так далее. Причем мне даже не пришлось особенно врать. Найтли всему этому меня действительно не учил. О том же, чему он меня учил, меня не спрашивали. Я их не интересовала. Вот в чем дело. И наконец, самый главный — для меня, не для них — вопрос секретаря:

— Прикажете пытать?

— Нет, отчего же. Успеется. Проводите в камеру.

Этот, с позволения сказать, допрос, всколыхнул во мне надежду. Может быть, меня все же отпустят? Я им не нужна, им нужен Найтли… И тут же я запретила себе надеяться на это.