А я топтался на узком подоконнике, крайне недовольный произведенным эффектом. Я хотел сказать Инне, что прилетел за ней, как и обещал, но что-то непоправимо изменилось для меня в окружающей действительности. Да и сам я тоже изменился. Я перестал быть неудачником. И даже более того. Я стал главным счастливцем на свете. Ведь мне так необыкновенно, так сказочно, повезло.

Я захохотал от накатившего на меня счастья, отправив этим безумным смехом мужика в глубокий обморок, и спорхнул с подоконника в ночь.

— Я умею летать, — прокричал я, нарезая круги над сонным кварталом…

— И этот тоже умер. Шестой уже. Не хочу больше в этом участвовать, — сказал Антон, — по-моему, надо закрывать программу.

— Мы слишком далеко зашли, чтобы ее закрывать, коллега! — в голосе профессора Стукалова зазвучали металлические нотки. Он всегда выходил из себя, когда кто-то подвергал сомнению его идеи или пытался обвинить его в бесчеловечности.

— По крайней мере, он умер счастливым, — Антон вздохнул и провел по лицу умершего, закрывая ему глаза. — Никогда не забуду этого смеха и того, как он кричал: «Я умею летать… Я умею летать…».

— Они все умирают счастливыми… Относитесь к происходящему легче, Антон, — посоветовал профессор, — ведь все мы рано или поздно отправимся на тот свет. Он, по крайней мере, послужил науке.

— Не понимаю, — выдохнул Антон, — почему любая анатомическая перестройка на молекулярном уровне вызывает столь сильный галлюциногенный токсикоз. Необъяснимая загадка…

— Необъяснимая загадка? — переспросил профессор и нахмурился: — Как бы не так! Я докопаюсь до истины. Непременно докопаюсь.