– Ты хотела бы остаться больше, чем улететь обратно?

Она молча посмотрела на него, не отвечая.

Он позвонил в приемную и передал Мэри:

– Отвези ее домой.

– Домой, Дэвид?

– Ты плохо слышишь? – Ему не понравилась преувеличенная слащавость ее тона. Это что-то новое, но он не мог уловить что.

Дверь за ними закрылась. Его пальцы беспокойно забарабанили по столу, в то время как перед ним все еще оставались эти черные глаза. Он чувствовал в своем желудке крошечный холодный гвоздь.

Следующие две недели его ум, казалось, был наполнен более сложными проблемами, чем были когда-либо доселе. Подобно многим личностям его масштаба, он обладал способностью обдумывать несколько дел одновременно, но не проницательностью определять, когда кто-то завоевывает превосходство над прочими.

Первые два-три дня он упрямо не замечал эту бледную пришелицу в своем доме. И все же не мог не замечать ее присутствия. Она всегда была рядом, тихая, покорная, незаметная, с осунувшимся бледным лицом и огромными глазами. Часто она сидела долгими часами, не шелохнувшись, точно брошенная кукла.

Когда к ней обращалась Мэри или одна из горничных, девочка оставалась глухой к промежуточным словам, реагируя только на прямые вопросы или приказы. Она отвечала едва заметным жестом, если же этого не хватало, откликалась односложно тонким детским голосом. Все это время Корман не заговаривал с ней вообще – но невольно заметил ее фаталистическое принятие факта, что она не являлась частью его деловой жизни.

На четвертый день, после ленча, он застал ее одну, присел рядом на корточки и спросил в лоб:

– Татьяна, что с тобой? Тебе здесь не нравится?

Снова-здорово – короткий кивок головой.

– Тогда почему ты не смеешься и не играешь, как другие?.. – Он осекся, когда в комнату вошла Мэри.

– Сплетничаете тут? – развязно поинтересовалась она.

– Представь себе, – огрызнулся он.