Это навело меня на кое-какие предположения, и я замолчал.

– …тут такого? – спросила Маруся.

– Что?

– Я говорю, что тут грубого? По-моему эта ошибка яйца ломаного не стоит.

– Дело в том, что других людей во вселенной нет. Ни зелененьких, ни синеньких, ни жабродышащих или еще каких-нибудь. Никаких гоминоидов и негоминоидов. Мы – единственные. Более того, других планет, пригодных для жизни, тоже нет. Ни в одной звездной системе. Нам стоило неимоверных средств и усилий понять это. Не узнать – понять, ощущаешь разницу? Так вот, если твои современники будут думать, что они знают… Ваша цивилизация зарулит в крепкий тупик. Может быть, худший, чем тот, в который она действительно завернула, породив нашу цивилизацию.

– Ты болтаешь как профессор в универе. – Маруся поднялась, молча подхватила кошку и ушла в свою комнату. Я подумал, она обиделась на меня за то, что Создатель не счел нужным сотворить иные миры и иных носителей разума. Каких-нибудь мыслящих полипов или разумную пыль. Что ж, здесь я ничем ей помочь не мог.

Но то, что она заронила во мне… Это могла бы быть роскошная идея.

Я быстро учился смотреть на нее не глазами энтомолога, поймавшего ценный и хрупкий экземпляр насекомого, а глазами… ну, скажем, хм, спутника – равного мне. Энтропия существования в замкнутом пространстве и в безделье меня совершенно не заботила. Так же как и то, что творилось снаружи. Они там, по-видимому, немного успокоились и решили перейти на дальние подступы, прячась в лесу. Тактика пассивного выжидания. Ы прошерстил все коммуникационные каналы этого мира, но не нашел ни единого упоминания о нас – и разочарованно высказал глубокое недоумение по этому поводу.