Время от времени наступали периоды, когда ему приходилось ежедневно ездить на шахту в течение нескольких недель, и всякий раз ему становилось дурно.

 Где-то там, внизу, лежала и Кэтти.

 По дороге в Инглвуд он остановился разжиться водой в бутылях.

 В магазине было тихо и пустынно, в ноздри бил запах гниющей пищи. Торопливо толкая металлическую тележку по запыленным проходам, он шел, с трудом вдыхая густой от смрада воздух, словно процеживая его через зубы.

 Бутыли с водой нашлись в подсобке, где за приоткрытой дверью виднелся лестничный пролет, уводящий вверх. Сгрузив все бутыли на тележку, он поднялся по лестнице. Там мог оказаться хозяин лавки, с него можно было и начать.

 Их оказалось двое. В гостиной на диване лежала женщина лет тридцати в красном домашнем халате. Грудь ее мерно вздымалась и опускалась, глаза были закрыты, руки сцеплены на животе.

 Колышек - в одной руке, киянка - в другой вдруг стали чудовищно неудобными, руки - словно чужими. Это всегда было тяжело, когда они были живы, а особенно - женщины.

 Он вдруг почувствовал, что то бредовое состояние, желание, вновь оживает в глубине его тела, стремясь овладеть им. Его мускулы окаменели; он пытался заглушить, подавить растекавшееся по телу безумие. Оно не имело права на существование.

 Она не издала ни звука, лишь оборвавшееся дыхание захлебнулось тихим внезапным хрипом на вдохе.

 Нэвилль перешел в спальню. Доносившийся из гостиной звук - словно струйка воды из-под крана - преследовал его, настойчиво проникая в сознание.

 Но что я еще могу сделать? - вопрошал он, в который раз пытаясь убедить себя, что поступает единственно верным образом.