Пугала Мырлока темень чащобы непролазной, что теснила лесную, давным-давно заброшенную дорогу. А пуще страшила тишина ночная, жуткая и неуловимые шорохи, потрескивания, пощелкивания воздушной ходы бездушной нечисти лесной. Пособи Бугх — и осенял себя священным знаком тригона, когда из высот мрачных вершин засохших деревьев раскалывал хрупкое безмолвие издевательский хохот совы, злое уханье филина. Эко развопилась погань, сгинь! Но затихали звуки недобрых этих голосов и опять тишина смыкалась над дорогой. Только пружинистый мох поскрипывал под ногами, да липко чавкала грязь луж.

— Ох, ты! — Захолодело в пустом желудке — мелькнуло что-то над головой Мырлока. Даже не что-то, а так, одно движение бестелесное.

Опять, прямо в лицо, и верхом пронеслось. И снова и снова ломанное порхание нетопырей, беззвучное и неуловимое, как полет тени.

А темень все наглее сжимала и без того никудышнюю дорогу, все труднее угадывался правильный путь. Только ошибись, оступись за край, хоть и худой, да людьми все же проложенной тропы, зайди в лесную дебрь — возврата не будет. Не зря назван бор Блудным. Заблудиться в нем легче легкого, леший только того и ждет, что неосторожного путника, заведет в самые чащи еловые, непроходимые. Много таких загубленных душ меж деревьев бродит.

Вот серость неба над дорогой перечертила птица, или что похуже. Не ведьма ли — пугался Мырлок — сегодня небось полнолуние, а вдруг не врут люди — то про шабаши лесные. — Ох, худо получилось, никак заблукали.

Вдруг, когда совсем уже невмоготу стало Мырлоку, сквозь лесную стылую серость потянуло речной свежестью, а вместе с ней и дымком костра и , уж вообще несусветно — но запахло Мырлоку мясом жаренным, вкусным, сочным, аж в животе забурчало. Неожиданным таким ароматом пришпоренный, прибавил Мырлок ходу и вскоре через ветви кустов увидел огонек костра и мужчину возле него.