Тут не было речи о любви – во всяком случае, о сентиментальной любви из песенок. И о смерти, как ее понимают люди. Речь шла о каких-то рыбах, и о море (иногда о Море всех морей), и о трех путях его преодоления, и об острове, который Платон называл Атлантидой, но он был известен и под многими другими именами. И о конце света, который одновременно является и новым началом. И еще об Искусстве.

Над этим термином он ломал голову дольше всего. Искусство именовалось в письмах по-разному – великое Делание, Запретный Плод, Мука Леонардо или даже Палец в пироге. Но все это было одно Искусство. Искусство без Творца. В этом и заключалась тайна.

– Ну, как тебе здесь? – поинтересовался однажды Хоумер.

Джейф оторвался от своей работы. Вокруг него лежали стопки писем. Его кожа, никогда не имевшая особенно здорового цвета, побледнела как пожухшая бумага.

– Нормально, – ответил он, опасливо глядя на начальника. – Что, привезли еще?

Хоумер долго молчал. Потом открыл рот.

– Ты что-то скрываешь, Джейф.

– Скрываю? Да нет, что вы!

– Ты не делишься с нами всем, что находишь.

– Нет, – возразил Джейф. Он выполнял первое условие Хоумера – делиться найденным. Все деньги и дешевые драгоценности, выуживаемые им из конвертов, шли Хоумеру, а тот делил их на всех. – Я отдаю все, клянусь.

Хоумер смотрел на него, не веря.

– Ты торчишь здесь от звонка до звонка. Не говоришь с ребятами. Не выпиваешь с ними. Тебе что, не нравится, как от нас пахнет, Рэндольф? – он и не ожидал ответа. – Или ты все же приворовываешь?

– Я не вор, – медленно проговорил Джейф. – Можете проверить, – он встал, подняв руки с зажатыми в них письмами. – Обыщите меня.