— Сейчас доберёмся до Муромской тропы, — стал громко, не оборачиваясь, объяснять тот. — По ней за пару дней до Оки дотопаем. Там возьмём западнее, на Рязанскую весь. У меня в этой веси знакомец есть один, из радимичей. Часть их туда после поражения от Киева два лета назад пришло, и теперь они каждому страннику-страдальцу в помощи не отказывают. Горемыка горемыке брат родной. Потому и приютят, и накормят, и с одёжей подсобят.

Парень оглянулся, и Вячеслав увидел его улыбку.

— А-то мы здесь в этих шмотках, как два идиота.

— Слушай, а как разговаривать-то? Ты вон сейчас говоришь, по-современному слишком. А тут как?

— Ну, на две трети почти тоже самое. Обычный разговорный славянский. Если не говорить неологизмами, а использовать исконно русские, старые слова, то понимать будут. В крайнем случае, прикинемся чудью.

— Какой ещё чудью? — не понял Вячеслав.

— Ну, вообще-то, народ такой есть, но здесь всех так с северо-восточных земель зовут. Говорят же непонятно, и выглядят чудно, вот и чудь.

— Можно ещё немыми прикидываться, — предложил Вячеслав.

— Да ни к чему, — ведьмак махнул рукой. — На Руси больше ста племенных наречий друг друга понимают, так что, как-нибудь уж сто первое из общего месива не шибко выбьется.

К тропе, больше похожей на узкую просёлочную дорогу, они вышли, когда солнце стало клониться к горизонту, и уже с полчаса нещадно пекло лица и слепило глаза. Вячеслав давно стянул с себя свитер и нёс его в руке. Время от времени он наклонялся, чтобы оторвать от джинсов очередной замеченный репей.

— Слушай, — спросил он у проворно шагающего впереди ведьмака, — А какой тут сейчас месяц? А-то печёт не по-детски как-то, идти уже невмоготу.

— Серпень, — ответил ведьмак.

— А по-русски?

— Это по-русски.