Они не заговаривали об этом шесть лет, до тех дней, пока Паллаэ не слегла. Сидя у смертного одра, Руатайн надеялся, что она тихо умрет во сне. Болезнь почти лишила ее плоти и заставляла кричать от боли. Травы Ворны сначала помогали, но в последнее время даже сильнейшие снадобья не оказывали особого действия. И все же, несмотря на боль и слабость, Паллаэ цеплялась за жизнь. Порой она бредила и не узнавала Руатайна, принимая его за своего мужа. Но перед смертью женщина открыла глаза и улыбнулась сыну.

- Боль ушла, - прошептала она. - Вот оно, долгожданное облегчение. Ты устал, мой мальчик. Иди домой, отдохни.

- Скоро пойду.

- Как дела у вас с Мирней?

- Все так же. Довольно того, что я люблю ее.

- Этого не достаточно, Ру. - Голос Паллаэ был печален. - Я хотела для тебя большего. - Она помолчала, хрипло дыша, затем снова улыбнулась. Коннавар хорошо себя ведет?

- Нет, кажется, мальчик рожден, чтобы искать неприятностей себе на голову.

- Ему только семь, Ру. И у него доброе сердце. Не будь с ним слишком суров.

- Слишком суров? - фыркнул молодой воин. - Я пытался поговорить с ним. Он сидит, слушает, а потом убегает и снова влипает в передряги. Я даже выпорол его, и это не помогло. Он вынес наказание молча, но через день украл у пекаря пирог, а вечером засунул живую лягушку мне в кровать. Руатайн рассмеялся. - Мирия легла первой. Клянусь, она подпрыгнула до самого потолка!

- Но ты его все равно любишь?

- Да. На прошлой неделе я рассказывал Мирии о волке-одиночке, таящемся в лесу, а Конн услышал. Он украл мой лучший нож и исчез. Ему только семь, а я нашел его в засаде в лесу, с горшком на голове вместо шлема, поджидающим волка. В смелости ему не откажешь. А за его улыбку можно простить что угодно.

Светильник у кровати угас, и спальня погрузилась во тьму. Руатайн выругался и сходил в другую комнату за огнем. Возвратившись, он увидел, что мать умерла.

Мирия сняла Брана с пони и прижала к себе.