Вот уже три недели Тереска жила в ожидании визита, обещанного в час разлуки предметом ее воздыханий. Ждала и надеялась, что уж тогда-то все прояснится. Пришлось ради такого дела даже сократить на две недели отдых в горах, что далось ох как нелегко, ценой кровопролитной битвы с родителями. Те отпустили ее в конце концов домой в твердом убеждении, что вскормили на своей груди чадо неблагодарное и капризное. Напрасно пани Кемпиньская с пеной у рта защищала свою дочь, пытаясь найти хоть какое-то оправдание ослиному ее упрямству и странному отвращению к горному воздуху. Бедняга добилась лишь того, что вызвала огонь на себя. Были даже поставлены под вопрос ее воспитательные таланты. В семье воцарились разброд и шатание.

   Сама виновница обращала ноль внимания на замешательство в дружных рядах домочадцев. Она была одержима своей великой любовью, о чем те, погрязшие в прозе жизни, даже не догадывались.

   Тереска летела с гор домой на крыльях панического ужаса. Вдруг ее возлюбленный уже являлся в визитом и не застал ее дома? Вдруг прямо сейчас стучится в дверь? Так он может и всякое терпение потерять. Да что там терпение? Всякий интерес!..

   И что же? Она вернулась — и до сих пор ждет. Ждет уже без малого три недели. От звонка до звонка, от стука к стуку. Не срывается с места, не мчится сломя голову к двери. Просто вся вздрагивает и застывает с перехваченным горлом и замирающим сердцем. И правильно делает, что не спешит — всякий раз, вот уже в течение трех недель, звонят и приходят совсем не те! Ну, всё, каждый раз думала она, очередного звонка я не переживу, но ничего — не умерла и ждет до сих пор, хотя и увязла в своей беде с головой.

   За генеральную уборку в комнате и ящиках стола Тереска принималась уже в четвертый раз. Начало учебного года приближалось с неотвратимой неумолимостью, и чувство долга, впитавшееся, можно сказать, в кровь, повелевало худо-бедно к нему подготовиться. К тому же была надежда, что тяжкий труд отвлечет ее от мучительного, невыносимого ожидания.