– Не погладят, – согласился ярыга и положил руки на стол, рядом с ножом. – Значит, не хочешь подсказать, кто порчу наслал?

– Сказал же, не знаю и знать не хочу! Иди в другом местеспрашивай.

– Пойду – что ж мне остается?!Только и тебя без присмотра не оставлю: вдруг твоих рук дело! – ярыга взял нож и всадил его снизу в крышку стола, а потом перекрестил трижды.

Хозяин, собиравшийся потянуться и зевнуть, дернулся и застыл, выпрямившись, будто нож всадили ему в зад и проткнули до самого темечка. Рот таки остался распахнутым, показывающим кривые клыки, а руки опали на пол, ладонями кверху, словно просили милостыню.

– Сиди и вспоминай, ктопорчу наслал и как от нее быстрее избавить, а я по твоему совету к другим колдунам наведаюсь, попытаю, не они ли воду мутят, – насмешливо сказал ярыга и добавил, будто отвечал на безмолвный вопрос: – Может, и скоро вернусь, а может, помереть успеешь до того, как я вражину найду. Меня за это и по головке погладят, и наградят щедро!

Сбросив на пол недошитые шубы и шапки, ярыга завесил окно связкой собольих шкур, чтобы с улицы никто не увидел скорняка и не пришел на помощь и, выйдя изизбы, запер ее на большой ржавый замок, обнаруженный в сенях на полу, а ключ сунул в карман ферязи.

Во дворе вдовы хамовника росли три тополя, толстостволых и раскидистых, с которых уже облетела листва и вместо нее на ветках сидело видимо-невидимо воронья. Птицы устроились и на крыше, один скат которой недавно был крытзаново, солома еще не успела потемнеть. Они негромко перекаркивались, изредка тоодна, тодругая взлетали, делали несколько кругов, разминая крылья и роняя бело-зелено-черные комки помета, которыми был испятнан весь двор и улица рядом с домом, и опускались на дерево, если до этого сидели крыши, и на крышу, если сидели на дереве. Увиден приближающегося к воротам человека, вороны раскричались так, что подняли бы и мертвого.