Пьяный шустро вскочил на четвереньки и, судорожно трясясь и дергаясь, выблевал все, что было у негов желудке, а потом зашелся в кашле, тяжелом и, казалось, бесконечном. В наступившей как-то вдруг темноте напоминал он крупную больную собаку, которая, пошатываясь на подогнутых лапах, облаивает бочку и стрельцов. Наконец-то затихнув, он с трудом оторвал от землиправую руку с посиневшими от холода, грязными пальцами, провел ею по лицу, медленно и осторожно, словно проверял, на месте ли оно, убедился, что на месте и почти не разбито, сдавил щеки и рот, собрав в пучок жидкую бороденку, выжимая из нее воду.
Едва его рука вновь коснулась земли, стрельцы подхватили мужичонку и опять макнули в бочку, на этотраз ненадолго, до первых пузырьков. Отпустив пьяного, они одновременно отшагнули отбочки, вытерли руки о полы кафтанов и замерли с отсутствующими лицами, точно давно уже стоятздесь, переговорили обо всем на свете и теперь дожидаются смены, которая придет не скоро.
Пьяный обхватил бочку руками и медленно опустился на колени, прижавшись щекой к ржавому обручу. Он покашлял малость, брызгая слюной и каплями воды из легких и постукивая головой по клепкам и обручу. Сжав нос грязными пальцами, высморкался, вытер их о порты, пробурчал без злости и обиды:
– Ироды… креста на вас нет…
– Ан врешь, есть! – весело ответил светло-русый стрелец.
– А тыкак это до сих пор свой-то не пропил?! – наигранно удивился темно-русый и вытер глаза, словно никак не мог поверить, что крест не пропит. – Помочь? – спросил он, заметив, что мужичонка схватился за верхний край бочки и пытается встать.