Его преподобный брат тоже имел аристократическую осанку и желтые волосы, но одет был в черное, застегнут наглухо и свежевыбрит: в чертах его сказывались ум и нервность. Он словно бы только и жил, что своей религией; но говорили о нем (особенно сектант-кузнец), что не бог ему нужен, а старинная архитектура, потому-то он, мол, и бродит по церкви призраком, что церковь ему - все равно что брату вино и женщины, та же заразная прелесть, только что изысканная, а в общем, одно и то же. Мало ли что говорили, но набожность его все-таки была неподдельная. Надо думать, что людям попросту невдомек была его тяга к уединению и молитве, странно было вечно видеть его на коленях - и не то что пред алтарем, а где-нибудь на хорах, галереях или вовсе на колокольне. Он как раз и шел в храм задним двором кузницы, но остановился и нахмурился, увидев, куда исподлобья поглядывает брат. Не на церковь, конечно, - это и думать было нечего. Стало быть, на кузницу, и хотя кузнец со своей особой религиозностью был не из его паствы, все же Уилфрид Боэн слышал про его красавицу жену много разных историй и не мог пройти мимо. Он посмотрел, нет ли кого за сараем, а полковник встал и рассмеялся.

- Доброе утро, Уилфрид, - сказал он. - Народ мой спит, а я, видишь, на ногах.

Вот кузнеца хочу навестить.

Уилфрид опустил взгляд и сказал:

- Кузнеца нет. Он ушел в Гринфорд.

- Знаю, - беззвучно хохотнул полковник. - Визит ко времени.

- Норман, - сказал священник, уткнувшись взглядом в дорожный гравий, а ты грома не боишься?

- Грома? - переспросил тот. - Ты что, у нас погоду теперь предсказываешь?

- Да нет, - сказал Уилфрид, не поднимая глаз, - не погоду, а как бы тебя громом не поразило.

- Ах, прошу прощения, - сказал полковник. - Я и забыл, ты ведь у нас сказочник.