— Какое? — спросила Хельга.

— Хитрое. Расщепили, выдолбили полость внутри, вложили толовую шашечку и соединили створки, будто так и было. Отомстить, соответственно, решили. То, что убить могут, как-то не подумали, наверное. Офицер полено в числе прочих загрузил, зажег, а сам ушел на кухню сооружать нехитрый холостяцкий ужин по схеме «яичница с колбасой». А у него был кот. Жирный такой, кастрированный. Очень полюбил у камина полежать, брюхо погреть. Когда шашку разорвало, этого кота ударной волной в окно выкинуло и об забор припечатало. Сам-то он жив-здоров остался, только писаться стал на коврики и любой огонь обходить за версту.

Палваныч засмеялся с резким подхрюкиванием.

Страхолюдлих и Лавочкин переглянулись.

— Не смотрите на меня, графиня, — сказал Коля. — Я сам не знаю, что тут смешного.

Раскрасневшийся пухлый прапорщик ворочался в кресле, мотая плешивой головой. Шея у Дубовых почти отсутствовала, поэтому его телодвижения были особенно потешны. Маленькие глаза слезились. Чувствовалось, Палваныч находился в состоянии подлинной юмористической эйфории.

— Как мало человеку надо, — пробормотал солдат.

— Ух-е! — отдувался Дубовых. — Я все слышал, рядовой! Будешь дерзить — устрою тебе модельный кружок. Будешь делать модель землянки в натуральную величину.

Прапорщика сотряс очередной приступ хохота.

— Все же, Пауль, ты остаешься для меня загадкой, — с затаенной нежностью проговорила Хельга.

На ее бледном лице играла легкая улыбка. Сейчас графиня напоминала Лавочкину знаменитую Мону Лизу.

Вошел Хайнц, неся на подносе чай и лакомства:

— Прошу к столу.

Чаепитие было в самом разгаре, когда вернулся Тилль Всезнайгель. Придворный колдун был задумчив, но деятелен.

— Вы здесь, отлично. Хайнц вас расселит, — Тилль говорил быстро и как-то механически. — Графиня, вы великолепны. Николас, мне нужно поговорить с вами. Пауль, не обижайтесь. Пойдемте, барон.