- ...Семисит семь, семисит восемь, семисит девять... - шепчет Ванька. Идут.

- Притомился? - спрашивает мать.

- Еще малость... Девяносто семь, девяносто восемь... - Ванька прикусил губу и отчаянно швыркает носом. - Девяносто девять, сто! Ванька сбросил с плеча березку и с удовольствием вытянулся прямо на дороге.

Мать поднимает его. Сидят на березке рядом. Ваньке очень хочется лечь. Он предлагает:

- Давай сдвинем обои березки вместе, и я на них лягу, если уж так ты боишься, что я захвораю. Мать тормошит его, прижимает к теплой груди.

- Мужичок ты мой маленький, мужичок... Потерпи маленько. Большую мы тебе срубили. Надо было поменьше.

Ванька Молчит. И молчит Ванькина гордость. Мать думает вслух:

- Как теперь наша Талюшка там?.. Плачет, наверно?

- Конечно, плачет, - говорит Ванька. Он эту Талюшку изучил как свои пять пальцев. Еще некоторое время сидят.

- Отцу нашему тоже трудно там, - задумчиво говорит мать. - Небось в снегу сидят, сердешные... Хоть бы уж зимой-то не воевали.

- Теперь уж не остановятся, пока фрицев не разобьют.

Еще с минуту сидят.

- Отдохнул?

- Отдохнул.

- Пошли с богом.

Было уже совсем темно, когда пришли домой.

Наташка не плакала. Она наложила в блюдце сырых пельменей, сняла с печки две куклы и усадила их перед блюдцем. Одну куклу посадила несколько дальше, а второй, та, что ближе, говорила ласково:

- Ешь, доченька моя милая, ешь! А этому лоботрясу мы не дадим сегодня.

...Ванька с матерью быстро распилили березки; Ванька впотьмах доколол чурбаки, а мать в это время затопила камелек.

Потом Ванька с Наташкой сидят перед камельком. Огонь весело гудит в печке; пятна света, точно маленькие желтые котята, играют на полу. Ванька блаженно молчит. Наташка пристроилась у него на коленях и тоже молчит. По избе голубыми волнами разливается ласковое тепло. Наташку клонит ко сну. Ваньку тоже. А в чугунке еще только-только начинает "ходить" вода. Мать кроит на столе материю, время от времени окликает ребятишек и рассказывает: