Я поднялся в номер. Шторы были закрыты, и ночь оставила после себя зажженные лампы среди беспорядка поспешного бегства и наспех собранных чемоданов. Лора сидела в кресле, у ног ее стоял проигрыватель, она слушала музыку. Голова ее была откинута, и распущенные волосы струились до самого ковра. Я переступил через Баха, Моцарта и Ростраповича и рухнул на диван; наверное, у меня был вид человека, который только что дал украсть у себя все сбережения, надежно спрятанные, однако, в глубине его самого. Дули рылся везде и все оставил настежь.

— Что с тобой, Жак?

— Ничего. Внутренний монолог.

— Можно узнать о чем?

— … никогда не признавайтесь.

Она опустилась на колени подле меня, поставила на диван локти и заглянула мне в лицо.

— Я требую!

— Я думал о падении Римской империи. Падение Римской империи — самая распространенная вещь на свете, хотя каждый думает, что он единственный, с кем это случилось. Очень демократично. А также очень по-христиански… Смирение, воздержание и все такое…

— Ты очень мило увиливаешь.

— На воде особенно. Думаю, что смог бы даже кататься на водных лыжах, одновременно играя в бильбоке.

— Чего он от тебя хотел?

— Мы с ним битый час проговорили о… необратимых процессах.

— По поводу чего?

— По поводу Венеции, конечно. Она все тонет, и никто не в силах этому помешать.

— Кто такой этот Дули?

— Очень сильный человек… в смысле финансов. Американцы крайне плохо приспособлены к невозможному. Два года назад он хотел выпрямить Пизанскую башню. Ну да. Нечасто встретишь столь отчаявшегося человека в такую рань.

Она прижалась головой к моему плечу: