В квартиру к Наташе привезли со временем пианино, рояль там не помещался; прикупили кое-что из "техники", но работа почему-то не шла, и Аркадий уезжал сочинять к себе в мастерскую или чаще домой, то есть к Диане, в старый свой кабинет, где жили все его привычки. Здесь выглядело все по-прежнему. И дни рождения, и другие дни, событиями не отмеченные, собирали, как и встарь, полный дом людей, и хозяйка была, как всегда, на высоте, и хозяин, как всегда, на месте.
А работалось все труднее. Кто это из поэтов отвечал на вопрос, трудно ли сочинять стихи: "Совсем нетрудно, нет ничего проще, если тебе их кто-то диктует, и - совершенно невозможно, если не диктует никто"? Так вот, никто не диктовал, как раньше. И были тому, наверное, свои причины, и не в последнюю очередь та нервная жизнь, на которую он себя добровольно обрек. И так продолжалось не месяц, не два и не год, и не было никаких сил разорвать этот круг: там оставалась Наташа, здесь Диана, не терявшая бдительности, - стоило однажды не прийти ночевать домой, как последовало напоминание о контракте, на этот раз без дипломатии, с криком и угрозами.
А чего, собственно, он боялся?
Он и сам не раз задавал себе этот вопрос.
Какой-то, черт побери, контракт, какое-то нелепое завещание, оформленное, однако, по всем правилам, и все эти безумные разъезды с непременным возвращеньем к жене, которая уже и не жена, - с какой стати? Какой такой властью над ним могла обладать эта маленькая женщина, купившая его волю, его настоящую и будущую жизнь? Какие уж такие угрозы могли держать его в тупом бессильном повиновении каждый день и час?