Но когда-то же это должно начаться? Когда?

Он стал ступать по земле осторожнее, избегая резких движений. Он и раньше знал меру в пьянстве, говоря о себе: "Я не по этой части", - а нынче уж и вовсе стал пить глоточками. Впрочем, коньяк, говорят, полезен для сосудов...

Проклятое это завещание висело над ним, здоровым, зловещим призраком, приговором, ожидающим исполнения.

Когда?

Однажды весенним днем он ехал на работу в Союз, сам за рулем своей "Волги", и решил завернуть по дороге в поликлинику, благо крюк небольшой и времени до заседания оставался час - достаточно, чтобы заехать и показаться врачу, если тот на месте. Врач оказался на месте - симпатичная блондиночка с красивой грудью и длинными ногами, из тех, кого он в былые времена не пропускал. "Раздевайтесь, - сказала блондиночка. - Что-то я вас не помню. Какие жалобы?"

Жалоб у Аркадия Аркадьевича не было, но, как бы в оправдание своего визита, он показал на сердце: вот, иногда...

- Не надо показывать на себе, - заметила врачиха, не отвечая на взгляды Аркадия Аркадьевича. - Ложитесь. Расслабьтесь, пожалуйста.

Волосатая грудь Фаустова не произвела на нее впечатления, без применения оставались и взгляды; она проделала все, что положено, сняла кардиограмму и, повертев в руках бумажную ленту, с этой же лентою в руках и удалилась, влача ее за собой, как серпантин.

Через несколько минут Фаустов держал ответ уже перед целым синклитом ее коллег, набежавших неизвестно откуда.

- Что вы чувствовали, какую боль?

- Никакой боли.

- Может быть, в плече?

- Да нет же.

- Но что-то же вас к нам привело, - продолжал старший по возрасту, в колпаке, - какие-то ощущения, не правда ли?

- Никаких ощущений.

- Вот так-таки взяли и приехали сами?

- Как видите. А в чем, собственно, дело? - поинтересовался в свою очередь Фаустов.