Вскоре Данило стал замечать, что в семье с ним начали обходиться как-то особенно. Мать, бывало, подойдет, погладит его по голове и вздохнет. Она никогда не целовала своих детей. Однажды он накуралесил и хоть не был парен уже месяца два, но и тут его не выпороли. Батька подарил ему два гроша в воскресный день и сказал: «Смотри, брат, копи денежку; может, и пригодится». Данило спрятал деньги; он носил их в сапоге, под ногой… Мать ему стала давать самую большую порцию за обедом, и когда братишки косились на это, она говорила им: «Ну, наедитесь еще! Данилушке надо побольше!» Часто шептались родители между собою и смотрели в то время на Данилу. Данило стал предчувствовать что-то недоброе. Не то, чтобы ребенок заметил и определил ясно и подробно все перемены обхождения; нет, а перемены сами давали себя чувствовать, и Данило, видя, что около него что-то не то, стал задумываться. Однако, если б его спросили, о чем он беспокоится, он сам не сказал бы. Ему казалось, что ему – так что-то неловко. Обстоятельства наконец стали определяться.

– Что, Данилко? ты не боишься, плут, розог? а? жаль мне тебя, Данилко, – сказал дьячок, и заметно стало для Данилы, что отец не договаривает.

– Щи да каша – еда наша; в щах силушка русская, а каша – подспорье ей. Приучайся к каше. Не всегда будешь есть, как дома кормят. А два гроша целы?

– Целы.

– Ну, вот тебе еще два, – пригодятся.

Данилушка молча взял деньги.

– Ничего, Данилушко, розги ничего, притерпишься, голубчик: не репу сеять…

– Да что ты, тятька, точно не договариваешь?

– Вишь ты, в училище хочет везти, так и не договаривает, – вставила мать.

– Ну, что ж, Данило? Как ты полагаешь? а?

– Ну, в бурсу, так в бурсу…

– А парят там, Данилко, чорт их побери, знатно…

Данило и прежде знал, что ему придется в училище ехать, и что оно от дому за триста верст, но ему представлялось, что это может случиться не раньше, как через сто лет; такие вещи, дескать, не сразу делаются.