А может, и все трое были где-то совсем рядышком, среди розовых клеверных клонов, которые требовалось косить, пока стоит сухая погода. Это ощущение близости родных душ и необходимости косить клевер было очень острым. Лаврухин всеми силами старался продлить отрадный сон, чтобы углядеть семью, обнять каждого, но все было напрасно... Мужик, обернувшийся старшиной Надбайлом, начал учить Лаврухина, как делать шинельную скатку. Клеверное летнее поле сменилось зимним, заснеженным, и острое ощущение близости семейства растаяло. Лаврухин заплакал во сне... Надбайло не только обозвал по прозвищу, но и начал сильно толкать в плечо, вернее, трясти за шинельный ворот:

-- Вставай, Лаврухин, хватит ухо давить!

-- А? Что? -- сполошно проснулся красноармеец.

Уже и вся батарея -- четыре орудийных расчета -- пробудилась. Весь вагон одобрительно загоношился. Сонные люди окружили, задергали долгожданного почтаря, чуть не в ангельском ореоле представшего батарейцам. Бедняга не знал, как отбояриться, заслонялся Лаврухиным:

-- Пляши, говорят, а то отправлю обратно!

Сонный Лаврухин сообразил наконец, что к чему, да так обрадовался, что проворно вскочил на ноги. Он смешно затопал башмаками по вагонному полу. Обмотка до щиколотки сползла с правой ноги, физиономия излучала детскую радость. Сонные батарейцы со смехом окружали топающего Лаврухина. Солдат-почтальон прятал письмо за своей задницей, увертывался: худо, мол, пляшешь. Лаврухин приплясывал, хватал посланца за руку. Вот удалось воину изловить почтарскую пятерню и получить письмо.

-- Вслух! Вслух, ёк-макаёк! -- кричит рязанский.

Послышались и другие дружные реплики:

-- Нечего прятаться! Сплясал не взаправду.

-- Халтура, не пляска, -- весело разорялся ефрейтор. -- Товарищ сержант, за такую пляску, ёк-макаёк, наряд вне очередь.

-- А чего, Дмитрий Михайлович! -- сказал проснувшийся сержант. -Ребята требуют. Ты прочти-ка вслух, не стесняйся...