Все одно, хлеба взяла в дорогу, лошадь у соседки попросила и поехала. А как приехала, так все уж за столом, неудобно ведь, чужая да и без подарка. Так она с огорода пробралась да и в кукурузе затаилась. Август то был, а може, и июль, что кукурузу еще не убрали. Сидит она, смотрит. И увидала вдруг того-то, от кого Сютка у нее была. Тоже на свадьбе этой сидел. А рядом с ним Сюта ее вертится. Хозяева, видать, обрядили ее, как полагается, чистая вся, косы заплетены. Так вот ходит Сюта и камешки ему носит, по горсточке. А он знает, что девка-дурка, улыбается ей и камешки рядом в одну кучку кладет. Поели все, выпили, песни спевать только начали, как Сютка прыг к нему, к отцу-то своему настоящему, на колени, обняла за шею да как похоронную затянет, как заплачет вся, люди-то и обмерли. Ага. А мать ее из кукурузы выскочила, хвать ее - на лошадь да и увезла. А отец Сюткин, настоящий, через три дня с лошади упал, да и насмерть. Кто как говорил. То ли об камень лошадь спотыкнулась, а он с седла упал, в стременах запутался, и лошадь его разнесла; кто говорит, пьяный был да и свалился. Теперь-то уж все равно. Только получается, что Сютка смерть-то его предсказала. Да. Привезла мать ее в станицу к нам, ну и ни на шаг не отпускала. Всегда с ней ходила - и по работе, и по делам. Ну, дурка и дурка, зато любимая. А вдруг однажды ночью встала - нету Сюты. Бросилась искать, глядит, сидит ее Сютка на горе - наша гора-то, небольшая - и песню поет, нежную, жалостливую. Негромко так. А как только петухи запели, она домой. Мать за ней до калитки и проследила. Так вот Сюта каждую ночь песни петь выходила на гору. Да. Так вот и жили они втроем, отец поуспокоился даже, мать бить перестал и пил не очень. Мать по работе и по хозяйству, отец в колхозе работал, а Сюта единственно что делать могла, так это зверят из дерева вырезывать. Сядет в угол, забьется, вырезывает и глаза лупит, словно удивляется, что получается что. Мать ее бирюльки те малышне раздавала. А девка-то краса росла, кто бы видел.