Испытывая жгучее чувство неправильности жизни, Алена расстегнула замок портфеля, вытащила кучу мятых рублевок и сунула их в шейный мешочек, покраснев так, что даже пот на носу выступил.

— Вот, — бормотнула она. — Пожалуйста, спасибо.

— А вы глядите, глядите, раз пришли, — мотнула Томка подбородком в сторону стены. На стене висели вышивки и картинки. На картинках были нарисованы кошки, собаки и петухи.

— А картинки тоже вы? — изумленно спросила Маша.

Тома кивнула.

— Ногами? — глупо поинтересовалась Багатурия.

— А как захочу, — засмеялась Томка, показывая сквозь мелкие зубы длинный, острый на кончике язык. — Захочу — ногами, захочу — ртом.

Она нагнула голову низко к столу, резко мотнула подбородком и подняла лицо от стола. В середине ее улыбающегося рта торчала кисточка. Она быстро перекатила ее во рту из угла в угол, потом села на кровать, подняла, странно вывернув коленный сустав, стопу, и кисточка оказалась зажатой между пальцев ног.

— Могу правой, могу левой, мне все равно. — И она ловко переложила кисточку из одной ноги в другую, высунула язык и совершила им какое-то замысловатое гимнастическое движение.

Девочки переглянулись.

— А вот портрет товарища Сталина вы тоже нарисовать ногой можете? — все пыталась Алена свернуть в нужном направлении.

— Могу, конечно. Но мне больше нравится кошек да петухов рисовать, — увильнула Томка.

— О, кошечка вон та серая прелесть какая, точно как наша, — восхищенно указала Светлана Багатурия на портрет кошки в неправильно-горизонтальную полоску. — Наша Маркиза у бабушки в Сухуми осталась. Я так скучаю без нее!

— А мне петухи… вон тот, пестрый, — сказала младшая Колыванова, от которой никто не ожидал.

— Ишь ты, а раньше не говорила, Танька, — удивилась художница.