Она не представляла вообще никакой ценности, кажется, с нее уже все было украдено, что можно было украсть. Но круглосуточно три человека - двое остальных были с высшим образованием - ее охраняли. Короче говоря, началась невозможная жизнь. Представьте себе - в Ленинграде ходит такой огромный толстый дядя, пьющий. Печатается в "Континенте", в журнале "Время и мы". Участвует в литературной жизни, знаком с Бродским. Шумно везде хохочет, говорит какие-то глупости, ведет вздорные антисоветские разговоры и настоятельно всем советует следовать его примеру. И если существовал какой-то отдел госбезопасности, который занимался такими людьми, то им стало очевидно; надо либо сажать, либо высылать. Они же не обязаны были знать, что я человек слабый, и стойкий диссидент из меня вряд ли получится...

- Значит, вам помогли уехать?

- Сейчас в эмиграции любят говорить о пережитых страданиях. Меня никто не выкидывал, не вытеснял, не высылал... Просто сама жизнь так сложилась. В наручниках меня никто не заставлял туда ехать - просто посоветовали. Я нормально, в общей массе уезжающих евреев прибыл сначала в Вену, потом в Нью-Йорк.

- Дам заранее хотелось поехать в Америку?

- Да. Не скажу, что я был большим америкоманом, но, я, об Америке знал больше, чем о какой-либо другой стране. И не случайно. Бродский любит повторять такую фразу: "Для того чтобы жить в Америке, нужно что-то полюбить в этой стране". Мне повезло, я довольно много знал. Я всегда любил джаз. Как ни странно, я любил американское кино. Я любил американский спорт и немного знал его. Я любил американскую моду, мне нравился американский стиль. Как все нормальные молодые люди моего возраста, я любил Хемингуэя. И вообще любил американскую прозу - это была единственная литература, о которой я мог сказать, что я ее, хоть поверхностно, но знаю. И, кроме того, я знал нечто очень важное для меня - что в любой другой стране, скажем, в Европе, я буду иностранцем.