Они пили, болтали, хохотали, храпели, опять пили и веселились два дня и три ночи; в этих отключках, пролетавших со световой скоростью, было что-то еще, чего Вера Степановна не смогла бы определить и не пыталась - сумасшедшая полнота бытия, спрессованного алкоголем, торжество диалога, подобного мускулистой рыбе, выхваченной в четыре руки из летейских вод и хлещущей по губам колючим склизким хвостом. Праздник точных формулировок, стреляющих нарзаном прозрений, дурашливая беспечность и гулкое отупение от хаоса зазвучавшего, ожившего мира - такую они оставляли по себе память, эти загулы, и по прошествии двух-трех месяцев Вера Степановна начинала маяться, тосковать, заранее подчищать дела, выкраивая свободный уик-энд, как говорили ее новые партнеры по бизнесу, наконец звонила Тимофею Михайловичу на "Росвидео" и строгим начальственным голосом говорила:

- Ну что, друг ситный, мать твою так, не пора ли нам по маленькой дернуть?

- А может, и пора, - соглашался Дымшиц, севший под занавес перестройки в кресло исполнительного директора концерна "Росвидео". - Пора, мой друг, пора, покоя сердце просит...

- Запоя, - уточняла Вера Степановна.

- У тебя, Вера Степановна, что ни слово, то золото... Стало быть, в пятницу у нас Лихоборский торговый дом. Я записываю: девятнадцать ноль-ноль, ЛТД...

- Ты мне, Дымшиц, фирму не марай, пиши лучше ЛТП, все там будем. И жену предупреди, чтоб потом не звонила по двадцать раз, не дергала. Нех... дергать людей, когда они отдыхают, верно я говорю? Это тоже запиши в свою книжицу, друг любезный...