Кругом в суровом молчании стоят памятники, маленькие кипарисы и намеренно искалеченные тополя; это город в миниатюре, куда все въезжают так торжественно. Есть какой-то своеобразный юмор, глубина чарующего неведения в том, что коренные жители Копенгагена устроили этот город в миниатюре как отражение несуществующего мира. Не древнее ли это представление о юге с его кипарисами? Или это языческое, слепое, неугасимое воспоминание о ледниковом периоде, когда климат севера был тропическим, об утерянном времени, обломки которого можно встретить только на наших кладбищах? Как бы то ни было, город-кладбище имеет свой монументальный стиль в миниатюрном виде. Здесь покоятся Г. П. Гансен, Р. Мессершмидт и многие другие. Нам кажется, что мы их знаем, и испытываем к ним дружеское чувство. Время стоит неподвижно над городом могил…

Но солнце величаво пылает на белом небе, сверкает и растет. При взгляде на него кажется, что с него падают каплями солнце за солнцем, как кольцо Одина. А тепло, посылаемое солнцем сквозь морозный воздух от невероятно далекой огненной сферы, о которой мы почти ничего не знаем, — это тепло так таинственно, что вас потрясает ужас, первородный, как сама жизнь, и потому сладкий, опьяняющий счастьем и пронзающий скрытой в нем мыслью о смерти.

Капитал весны, единственный, который стоит копить, заключается в том, что с годами ты становишься все ближе к природе, пока, наконец, с ней не сольешься. Жизнь не настолько печальная, чтобы с годами не чувствовать ветра, не видеть растений, солнечного света и красок; напротив, чем больше теряешь сил и страстей, тем тоньше воспринимаешь окружающее. Обо всем этом я размышлял в один из дней, когда у меня явилась потребность представить себе символ, в котором были бы налицо красота, глубина и длительность. Я увидел тогда весну и Дарвина.

Это было в лесу в один из первых весенних дней. Земля побелела от анемонов, а буки покрылись свежей зеленью. Это была ослепительная, пронизанная лучами солнца листва и голубое чудо на голубом небе. В этом море юных ликующих красок стволы буков с их свежей серой корой стояли, как живые колонны. Сначала я не видел ничего, кроме распускающейся листвы, волн солнечного света и синевы неба, в которых все приобретало весеннюю глубину.