— Я тебе еще раз говорю, — ответила она, взявшись за дверь и смерив его строгим взглядом, — я тебе еще раз говорю — у меня нет никакого подарка. — И тогда, как добрая фея, она позволила себе и ему этот чудный миг радости.
— У меня нет никакого подарка, пока… — сказала она многозначительно, как бы по секрету и с чуть ощутимой угрозой.
— Ты пойдешь за ним сегодня! — завизжал он, не в состоянии сдержаться и следовать правилам; и, будто рассерженная его взрывом, она вышла из комнаты, спустилась по узким ступенькам на кухню, покрикивая с излишней строгостью: «Шевелись! Укладывайся! В школу опоздаешь, ты вечно опаздываешь!»
Она стояла над ним, пока он ел кашу, наблюдая, как ложки исчезают одна за другой, наградила его горьким вздохом, когда он обронил кашу на клеенку и виновато утер ее рукавом, но простила ему строго, не позволяя отдаться подозрительной нежности.
Мальчик вышел через заднее крыльцо, и мать, стоя в дверях, следила, как он переходит двор, идет по узкой дорожке между рядами сдвинутых спинами коттеджей, а потом — по старой мощёнке, реликвии другого века. Когда он поравнялся с дверью Стеффенсонов, она крикнула вслед: «Завтра в восемь!», улыбнулась, помахала, и он улыбнулся в ответ, расплылся во всё лицо взволнованной и радостной усмешкой. Серые гольфы аккуратно подтянуты, а короткий ежик, упрямо не поддающийся утренним атакам ее щетки, победно торчал на макушке: странным образом он напоминал ей птенца, хотя она никак не могла бы объяснить, почему — беззащитного, неуклюжего, упрямого и трогательного. Из задней двери вынырнул Билл Стеффенсон, и вот они зашагали по дорожке вместе, забыв о ней, оставив ее позади, пиная камешки и урны стоптанными начищенными до блеска ботинками.
Она вернулась в дом, вскипятила чайник, понесла его в спальню к мужу и тяжело поставила на край туалетного столика. Губы ее были сжаты, будто она боялась расслабить их, и на лице застыло то единственное выражение, которым она скрывала два главных чувства своей жизни: отвращение и любовь. Страсти эти были так несовместимы, что переход не давался ей: ей не хватало гибкости, и она так привыкла к серой, безрадостной земле между ними, что даже находила в этом какую-то справедливость.