Пуля угодила в середину лба. Черепная кость издала странный звук, не знаю, с чем можно сравнить этот звук пули, разрывающей череп.

Я оглянулся. На балконе стоял тот самый, рослый и хромой, а гимназист засовывал револьвер во внутренний карман гимназического кителя.

Дата Туташхиа довольно долго разглядывал гимназиста и затем тоже сунул револьвер в карман.

– Выйдет кто-нибудь из жильцов, вытащит этих несчастных из ящика,– сказал он и стал медленно подниматься по лестнице.

На балконе второго этажа мы не застали уже ни хромого, ни гимназиста. Они ждали нас в коридоре.

Хромой, прислонясь к стене, теребил свои усики. Гимназист глядел на нас огромными голубыми глазами, в которых застыло изумление и безмерное любопытство.

Они не поздоровались,– видно, не до того было.

– Столько крови! – вздохнул Дата Туташхиа и добавил громко и теперь уже зло: – Не хочу я жить в таком государстве! Все осточертело мне! Все!

– Видишь, сколько нас, и никто не хочет,– сказал хромой.

– Я знаю, вас много! Не надо было стрелять в него, пусть, бы жил.

– Это не я стрелял. Он меня опередил! – Хромой кивнул на гимназиста, – Прости, что опоздал... Такая свалка была.

– Как не опоздать... Я уж и не думал сюда добраться,– ответил Дата Туташхиа. – Этот выстрел похож на твой,– сказал он хромому, поглядев на гимназиста.

– Похож,– согласился хромой.

Пройдя коридор, мы стали подниматься по центральной лестнице.

– Ты решился? – спросил хромой.

– Да, решился,– ответил Туташхиа, на минуту остановившись.

На площадке центральной лестницы перед выходом из подъезда Дата Туташхиа опять остановился и взглянул па хромого. Это был вопрос.

– Пять лет прошло, как я сказал тебе, что об этом думаю,– проговорил хромой. – С тех пор – ни слова. А теперь скажу: правильно делаешь!