Кадфаэль тоже отработал там год или чуть больше. Он не чувствовал при виде несчастных ни ужаса, ни отвращения — только спокойную жалость. Больные ценили своих попечителей, и это всегда служило им неистощимым источником бодрости и уверенности. Кроме того, Кадфаэль наведывался сюда с таким постоянством, что эти посещения, как и церковные службы, стали частью его размеренной, исполненной смирения жизни. Монаху в свое время приходилось врачевать и более жестокие раны, и в большем числе; впрочем, он не трудился вспоминать об этом. Под изъязвленной оболочкой, которую он обихаживал, ему открывались живые сердца и деятельные умы. В свое время, когда он еще жил в миру, ему довелось повидать и сражения — в таких далеких местах, как Акра и Аскалон, да и Иерусалим в первом крестовом походе. Там Кадфаэль был свидетелем смертей куда более жестоких, чем смерть от болезни. Он встречал язычников, которые были добрее, чем христиане; он сталкивался с проказою сердца и язвами души, а эти пороки были пострашней тех болячек, которые он лечил своими травяными настойками. Не слишком удивило его и то, что брат Марк принял решение служить в приюте. Кадфаэль прекрасно понимал: у Марка свой, иной путь. Брат Кадфаэль слишком хорошо знал себя и не помышлял о том, чтобы стать священнослужителем; однако когда он встречал прирожденного священника, то отличал его сразу.

Брат Марк заметил подошедшего к лечебнице Кадфаэля и поспешил ему навстречу. Некрасивое лицо Марка лучилось радостью, его непослушные, соломенного цвета волосы ежиком топорщились вокруг тонзуры. Он держал за руку золотушного ребятенка, тощего маленького мальчика со старыми подсохшими струпьями меж редких белокурых волос. Марк откинул в сторону прядь, скрывавшую последнее влажное пятнышко на голове мальчика, и просиял, увидев результат своих трудов.