Пылающую кровь волнует вдохновенье!

Сойдясь на струнный зов, божественные тени —

Хор непорочных Муз и лирник Аполлон —

Перенесут меня на беотийский склон,

Где укрепят во мне порыв самозабвенный

И утолят мой жар струею Иппокрены

Под сенью миртовой, и я останусь там,

Чтоб эхо чуткое учить своим стихам.

Ненасытного голода не поборю я —

Раздавить на зубах эту кожу гнилую,

Сунуть жадные губы в дырявую грудь,

Черной крови из мертвого сердца хлебнуть! (Тот же Даниэль Жовар, после обращения)

Я знавал, и знаю еще и поныне, одного достойного молодого человека, которого действительно зовут Даниэль Жовар, — именно так, а не иначе, — к его великой досаде; ибо если вы на гасконский лад вместо «в» произносите «б», то этого достаточно, чтобы из двух незадачливых слогов его фамилии получился эпитет, не слишком для него лестный.

Отец, наградивший его этой злосчастной фамилией, был торговец скобяным товаром и содержал лавку в одном из тех узких переулков, что выходят на улицу Сен-Дени. А так как он сколотил себе состояньице продажей медной проволоки к дверным звонкам и дверных звонков к медной проволоке, дослужился до чина сержанта национальной гвардии и вознамерился стать избирателем, то и полагал, что высокое звание гражданина с имущественным цензом, сержанта в настоящем и избирателя в будущем обязывает дать «обррразцовое», по его выражению, воспитание юному Даниэлю Жовару, непременному наследнику стольких льгот, уже имеющихся или имеющих быть.