Все, вздыхая, сели за стол. Ульяна Андреевна достала из печи щи, разрезала каравай хлеба. Ели чинно, опуская в чашку деревянные ложки в очередь, друг за другом.

В горницу ворвался запыхавшийся Ванюшка Ракитин:

— Егорка! Али еще не поел?

Старуха удивилась:

— Эк, родной, соскучился! Давно не видались?

— Ой, бабушка Ульяна, надо арбалеты

Егорка бросил ложку, рванулся из-за стола. Бабушка едва успела ухватить его за холщовую рубаху:

— Куда ты, дурной? Доешь хоть шти-то! Да еще каша будет!

— Наелся, бабушка, не хочу!

Ульяна напустилась на Ванюшку:

— Ух ты, греховодник! Поесть парнишке не дал!

Ванюшка на всякий случай отступил к двери:

— Пойдешь, Егорка, аль нет?

— Я… не знаю… Как мамка… Мамка, можно?

— Иди ужо, баловник! Да смотри, чтоб не застрелили на войне…

Егорка, не дослушав, выбежал из избы.

Семен Ракитин сидел на низенькой табуретке и держал в коленях сапог. Вытаскивая изо рта деревянные гвоздики-колочки, он неуловимо быстрыми движениями вколачивал их в заранее наколотые дырки.

Черные с проседью волосы Ракитина были схвачены ремешком, чтобы не лезли в глаза. Широкое лицо носило следы оспы, от которой в детстве Семен чуть не умер. Бороду Ракитин брил, хоть и бранили его за это соседские старики и старухи.

Ракитин отвечал им:

— Зачем пустые разговоры? Не хочу с царем ссоры! Борода не кормит, не греет, от нее подбородок преет! Бороду носить — в казну денежки платить!

Ракитин был родом с севера, из маленького городка Каргополя. Мать его, искусную причитальщицу, нередко издалека вызывали оплакивать покойников. От нее передалась Ракитину способность к складной и бойкой рифмованной речи.

Расположившись в амбарушке у раскрытой двери, сапожник поглядывал на двор, где бродили куры под предводительством важного петуха. На высоком предамбарье трехлетняя Маша мастерила куклу из лоскутков.