Догадки  офицера скоро подтвердились. Пройдя крадучись еще двадцать–тридцать метров, он увидал молодого солдата в фельдфебельской форме, который положил рядом свой автомат на траву, прислонился к сосне и , присев на корточки, стал опорожнять свой  желудок. Лучшего варианта для овладения средством передвижения не было, и у Василия в одно мгновение созрел план. Сейчас он обезвредит немца, переоденется в его форму и воспользуется  документами. В конце концов, фотокарточку его можно и сковырнуть, а при столкновении , не дай Бог, с патрулем, объяснить, что она отклеилась. Впрочем, в любом случае, встреча с патрулем не сулила бы Топоркову ничего хорошего. Его немецкий  выдал бы  на первой минуте общения. Да и лексикон у Василия был невелик. В школе он учил немецкий только  пять лет, а в академии пришлось осваивать английский, так что теперь у него в голове – полный винегрет.

…Немец уже надевал штаны, когда, подкравшийся из - за дерева Топорков оглушил его  рукоятью пистолета, повалил в траву и , сжав ладони в замок, стал неистово душить до тех пор, пока у солдата не вывалился язык. Роста они оказались примерно одинакового, так , что  фельдфебельский мундир пришелся почти впору, жали  в поясе галифе, зато сапоги оказались тютелька в тютельку сорок первого размера, как по заказу. Переодевшись в серо- мышиную форму, Василий посмотрелся  в заботливо положенный Полиной, маленький квадрат зеркальца. Вылитый фашист – ни дать, ни взять. Топорков надел каску, поднял с земли вражеский автомат и проверил магазин, тот оказался полным. Из нагрудного кармана вытащил солдатскую книжку, с которой  на офицера глазела фотография фельдфебеля. И здесь все сошлось, как по уговору. Немец был его ровесником. Надо же такому случиться... Василий угодил родиться в год празднования юбилейной годовщины дома Романовых в тысяча девятьсот тринадцатом году.

— Значит, буду я пока Куртом Ротом , - подумал Топорков и засунул документ убитого немца в карман мундира. Потом, собрав свои нехитрые гражданские тряпки, побросал их в вещевой мешок.