Они развернули прихваченные с собой новые крепкие мешки, на которых черной краской Сережиной рукой были сделаны большие четкие надписи «Сдал ли ты утиль?», и стали набивать в эти мешки отрезы, пальто, плащи, ковры, и при этом Ленька Нос внимательно, как сведущий оценщик, осматривал каждую вещь и что похуже бросал в кучу на пол. Все, что отбрасывал Ленька, Сережа решительно и добросовестно вспарывал бритвой, которую он нашел в ванной. Этой же бритвой он взрезал подушки, раскроил одеяла, рассек занавеси на окнах, исполосовал рубахи и кальсоны.

– Я вижу, что ты все-таки не любишь этого человека, – сказал Ленька Нос печально. – Но, если мы зашухеримся, он тебя тоже будет не очень сильно любить.

Они вынесли мешки, погрузили их на «каламашку», и Жорка повез «каламашку» со двора, а они шли в стороне следом, наблюдая за тем, чтобы никто ему не мешал. Тяжелый «Коровин» оттягивал Сережин карман, он потуже затянул пояс, чтобы не свалились штаны, и все время, пока он шел за тележкой, он чувствовал, как ударяется о правое бедро вороненый, отливающий синим пистолет. Он решил, что сегодня же, не медля, испытает его. С самого раннего детства он не мечтал ни об игрушках, ни о сладостях – только о пистолете. И вот теперь, когда этот пистолет был ему нужнее всего на свете, он лежал в его кармане.

Сережа ошибся, когда думал, что Любка не ревнует. Она ревновала.

Ленька Нос жил на самой аристократической улице Киева, на Карла Маркса, бывшей Николаевской, прямо против гостиницы «Континенталь», где всегда стояли, поджидая иностранцев, два «линкольна» с радиаторами, украшенными никелированными собаками. Но для того, чтобы попасть к Леньке, нужно было прямо против «Континенталя» свернуть во двор, там пройти еще один двор, в глубине второго двора был маленький двухэтажный флигель-развалюшка, под этим флигелем был подвал – добротный старинный подвал с каменными сводами, подвал этот был уже в советское время разбит хозяевами на несколько дровяных сараев, а уж в одном из этих сараев жил Ленька Нос.