– Макаренко, – сказал Павел Шевченко.

– Верно, – обрадовался майор. – Макаренко.

И Павел Шевченко вдруг заметил, что огромное брюхо начальника особого отдела медленно колышется, хотя лицо его не изменило выражения. Лишь впоследствии он узнал, что так у этого начальника особого отдела выражалась высшая степень удовольствия и одобрения.

Только здесь, в училище, Павел Шевченко понял, какую огромную пользу могут принести человеку его маленькие способности. А ведь в обычных условиях прежде они просто не замечались, прежде они, казалось, ничего не стоили. Он хорошо рисовал, и эта способность к рисованию оказалась вдруг совершенно необходимой и очень важной при черчении кроков, при составлении стрелковых карточек, и преподаватели ставили его в пример другим курсантам. Он хорошо ориентировался. В городских условиях это не играло никакой роли – в конце концов, в городе человек, если он даже очень плохо запоминает дорогу, всегда может расспросить встречных, отыскать нужный трамвай, троллейбус. Но в училище во время тактических занятий и на занятиях по движению по азимуту умение Павла Шевченко ориентироваться на местности, топографическое чутье, которое было ему свойственно, делало его первым среди курсантов.

Павел Шевченко был лишен музыкального слуха, но обладал приятным и громким голосом. Прежде он любил петь, и ничего, кроме насмешек, у окружающих это не вызывало: над ним смеялись и в школе и дома.

Сейчас его громкий голос очень ценили – когда курсантов учили подавать команды, а команды нужно было подавать так, чтобы «и мертвый вскочил», у Павла Шевченко это получалось лучше, чем у всех остальных. А кроме того, он пел в строю во всю мощь своего голоса, и никто не требовал, чтобы он замолчал, и никто не говорил, что он не может отличить мелодии арии Тореадора от «Чижика-пыжика». Напротив, его чуть не сделали запевалой в роте. И только его уверения, что он не обладает необходимым для этого музыкальным слухом, воспрепятствовали его карьере «ротного соловья».