- Кто здесь? - спросил изнутри грубый голос.

- Мы - бедные, голодные семинаристы! Ищем, где бы переночевать да кусок хлеба получить у добрых людей. Увидели у вас свет в окошке, вот и постучались.

- Неподходящее место для ночлега вы выбрали. Мы ждем смерть в гости, - отвечал прежний грубый голос.

- Вон как! Умирает кто-то в доме? Просим прощения, мы - не смерть!

- Ну так убирайтесь к черту!

Окошко сердито захлопнули. Однако ребята не успели пройти и десяти шагов, как оно вновь с громким стуком распахнулось.

- Эй, студенты! Воротитесь! Писать умеете?

- На то мы и студенты, чтобы уметь писать, - отвечал Лаци.

- Тогда заходите. В самую пору подвернулись!

Немного погодя заскрипела дверная щеколда, и семинаристов через узкие сенцы пропустили в комнату, где на покрытой пестрым одеялом кровати лежала умирающая - сухонькая сморщенная старушка. Волосы и брови ее были совершенно седыми. Старушка мучительно хрипела. В руке она держала освященную вербу. Родственники без какого-либо сострадания на лицах стояли вокруг ее смертного одра.

- Мамаша! - сказал высокий крепкий мужчина, дернув умирающую за конец шейного платка. - Семинаристы пришли. Они ужо смогут написать твое завещание. Говори им, что писать-то.

Старуха закашлялась, задыхаясь так, что даже виски у нее посинели.

- Ой, ох! Видать, вы семинаристы из Гарабонца?[

- Нет, что вы. Мы - дебреценские семинаристы.

- Ладно, ладно, - простонала больная, стуча от страха черными, торчащими вперед зубами. - Только покажите-ка сперва ваши ноги. Агнеш, подай лампадку. Ну, хорошо, теперь пишите, что я вам скажу. Я-то было, грешным делом, подумала, что у вас копыта на ногах и вы в пекло меня тащить собираетесь.

Один старик, вероятно брат умирающей, принес какое-то подобие чернил и смятый лист бумаги, уже исписанный с одной стороны.

Пишта взял в руки перо и принялся писать под диктовку старухи: