А заставили крестьянского подростка гнать свою телегу с эскадронной клажей вместе с красной погоней, он от сердца: "Да уж хоть бы скорей вы этих мужиков догнали, да отпустили бы меня к мамане".
А один, совсем мальчонка, ещё не понимая, без зла: "Дядь, а за что ты моего батьку застрелил?"
Поймали два десятка повстанцев, допрашивали порознь, и один указал на другого: "Вот он был пулемётчик".
Малым разъездом вступишь в село - все затворились, будто вымерли. Стучишь, оттуда бабий голос: "Не прогневайтесь, у самих ничего нет, голодуем". Ещё стучишь - "Да мы веру всяку потеряли, тут какие властя ни приходят, а все только норовят хлебу получить".
Уже так запугались - ни за власть, ни за ПАРТИЗАНТОВ, а только: душу отпустите.
На политзанятиях предупреждали: "Излишне не раздражать население". Но и так: "А вы уши не развешивайте, а чуть что - прикладом в морду!"
Но и у красноармейцев опасно замечалась неохотливость идти с оружием против крестьян ("мы ж и сами крестьяне, как же в своих стрелять?"). А ещё и бандиты подкидывали листовки: "Это вы - бандиты, не мы к вам лезем. Уходите из наших местов, без вас проживём". Откуда-то потекла басня, что в близких неделях выйдет всем демобилизация. "А ждать нам доколе? а ещё сколько воевать?" (Были и сбега к бандитам или в дезертиры, особенно при больших перебросках.) Политрук Ночёвка говорил: "Надо таких обратно воспитывать! А то ведь и когда напьются - чего поют? Ни одной революционной песни, всё - "Из-за острова", или похабные. А как в селе заночуем - пока ихние мужики в лесу, наши бабьим классом пользуются". И проводил беседы: "Проживать на свете без трудов и без революционных боёв - это тунеядство!" (А ему тычут - фельдшерицу, на весь дивизион развязную: "Я не кулеш, меня всю не доешь, и на эскадрон хватит".)