Иван Поликарпыч встал, однако, засобирался уходить. Он приложил ладони к груди и чинно покивал всем тыквенно блестевшей лысиной:
- Благодарю за компанию, товарищи. Марья Лексевна, спасибо.
- Да што ж так-то! - всполошилась Маня, тоже вставая. - Уже и уходишь, гостюшко дорогой.
- Надо итить.
- Иван Поликарпыч! - тоже зашумели мужики. - И не посидел как следовает.
- Посошок хоть давай.
- Не, предостаточно.
- Да брось ты!
- Не могу, не могу. Ну, значит, Александр Яковлевич, неси свою службу исправно, как браты твои.
Санька поднялся, поправил чубчик.
- Ну и возвращайся потом в деревню. Будем ждать, в общем.
- Спасибо, дядь Вань! За мать спасибо!
- Ну ладно, ладно.
Маня проводила Ивана Поликарпыча за калитку и, воротясь, тут же набросилась на Симу:
- Это все ты, балабол! Распахнул ширинку. Так стыдно, так стыдно, ушел человек.
- Не велика шишка.
- И долбит, и долбит, все темечко проклевал, осмодей беспонятливый.
- А чево я такова особеннова? - Сима возвысил голос и в сердцах отшвырнул вилку. - Гляди-кось!
- И глядеть нечево. Вот же не хотела тебя звать, дак сам отыскался, за версту чует. Ох!
Маня цапнула себя под левой грудью, болезненно поморщилась.
- Оно, конешно... тово... не надо бы... - изрек рассудительный дядя Федор. В продолжение всего недавнего спора он, народитель восьмерых Федоровичей и Федоровен мал мала меньше, сидел, младенчески приоткрыв рот, переводя тягуче-задумчивый взгляд то на одного, то на другого, не принимая ничьей стороны. - Про это... гм... тово... не надо бы, говорю...
Неожиданно в распахнутую уличную створку постучали, и все враз примолкли...
- Маня, а Мань! - позвал старушечий, ломкий голосок. - Дома ли?
- А ктой-та? - отозвалась Маня.
- Да я это, я.
- Ты, баб Дусь?
Над подоконником высунулся белый платок бабки Денисихи, одинокой старухи, обитавшей где-то на другом порядке, за огородами.