- Штой-то сердце опять давит... - замерла Маня, не отпуская, однако, улыбки, все еще пытаясь удержать ее на мелко задрожавших губах. - и не давит даже, а как боднет-боднет... Давай, племяш, выпьем, что ли?

- Не надо тебе больше. Валидол есть в доме?

- Не, этим я не пользуюсь. Я, когда, бывало, прихватит, стопочку выпью, оно и отпускает.

- На время и до поры.

- Оно дак и все до поры. Кувшин вон тоже до поры. Когда-нибудь да хряснешь.

- И кувшин у бережливой хозяйки стоит да стоит.

- Э, милай! - засмеялась Маня. - Ежели ево в печку не ставить, дак на хрена он и нужон!

- А все же приляг, послушайся.

- Не-е! Щас пройдет! - упрямо тряхнула куделями Маня. - Я ишо плясать бу...

Маня оборвала слово, закусила губу и удивленно уставилась на меня, и тут же глаза ее начали пустеть и меркнуть.

- Идем, приляжешь. с этим не шутят.

- Да что ж лежать-то я буду. Людей назвала...

- Пошли-пошли. Тут душно, накурено.

Маня, с сожалением окинув стол, вяло поднялась, и я незаметно для гостей, занятых разговорами, отвел ее в кладовушку с маленьким, в лист писчей бумаги, оконцем, где была какая-то постель.

Маня прилегла навзничь. Боковой свет резко вычертил ее грубый мужичий профиль с крупным вислым носом, какой присущ всей нашей породе. Но у Мани эта топорная аляповатость передалась особенно въедливо. Она и в девках не слыла красавицей, и я не знаю, чем приглянулась она дяде Якову, любителю всего изящного, аккуратного. Разве смолистой надежностью только?

Здесь, в тихой полутьме закутка, было слышно, как за стеной отчужденно, занятый своим славным сегодняшним делом, бражно гудел и бурлил переполненный дом, и неподвижно лежавшая Маня ревниво, всем своим существом впитывала это желанное, давно задуманное гудение.

И как раз в эту самую минуту игристо брызнула Сашкина гармошка, и кто-то из девчат, со звонцой в голосе выхватил первый попавшийся куплет:

Вот на четвертом этаже

Окно распахнуто уже,

Еще окно, еще окно, еще одно-о-о...