Если подумать: что плохого в слове «балбрисник»? Всякий еврей, у которого жена родила мальчика, на восьмой день становится балбрисником.

Реб Айзик, однако, все мог перенести, но только не прозвище «балбрисник». Это ему – нож острый. Он готов разорвать обидчика на куски.

То же самое и реб Иося. Если дать ему три оплеухи, он не так расстроится, как от прозвища «ягненок».

На шум сбежался весь рынок. Всем хотелось узнать, по какой причине два близких соседа и добрых приятеля вцепились друг другу в бороды, да так, что их едва удалось растащить… Но реб Иося, и реб Айзик, и Злата, и Зелда говорили все вместе и так кричали, так визжали, что, кроме «шалахмонес» да «шалахмонес», ничего нельзя было разобрать: какой «шалахмонес», чей «шалахмонес» – непонятно…

– Если ты не подашь на «ягненка» мировому, можешь попрощаться с жизнью, – кричала Злата на мужа.

И реб Иося обратился ко всему базару:

– Люди, будьте свидетелями, что эта бесстыжая женщина назвала меня «ягненком». Сейчас я пойду к мировому и подам бумагу на нее и на ее мужа – «балбрисника».

– Люди! – отозвался реб Айзик, – знайте, я выставляю вас свидетелями у мирового, что этот… этот… этот… – мне не хочется произносить его постыдное имя – только что назвал меня «балбрисником».

Через час оба были у писца Юдла, оба выставили свидетелей и оба подали бумаги,

6

Касриловский мировой – пан Милиневский, тучный господин с длинной бородой и высоким лбом, так долго состоял в должности мирового, что отлично был знаком со всем городом, и, главным образом, с касриловскими евреями, каждого он знал в лицо, и характер его знал, понимал по-еврейски, как еврей, был умен, как свет. «Совсем еврейская голова!» – говорили о нем в Касриловке.

В осеннее время, после праздника кущей, его забрасывали бумагами, и не кто-нибудь, а всё евреи, дай им бог здоровья! Речь шла не о кражах, упаси господь, не о злодеяниях или убийствах – нет! Жаловались только на дули и оплеухи, которыми прихожане наделяли друг друга в синагоге из-за почетного права читать молитвы с амвона.