Раввин реб Иойзефл, который уже знаком нашим читателям, может, слава богу, все перенести. Реб Иойзефл каждого любит выслушать до конца. Он придерживается того мнения, что всякий человек, сколько бы он ни говорил, должен когда-нибудь замолчать. Ведь человек, по словам реб Иойзефла, не машина. Но тут беда была в том, что все четверо говорили одновременно, перекрикивая друг друга, да и со стороны люди вмешивались. Однако и здесь реб Иойзефл не отчаивался. Все на свете имеет свой конец…

Когда все вдоволь наговорились, накричались, переругались и стало, наконец, тихо, реб Иойзефл обратился к обеим сторонам, по своему обыкновению, тихо, ласково, со вздохом:

– Ох-ох-ох! Приближается такой праздник, такой святой праздник – пасха! Шутка ли сказать – пасха! Наши предки вышли из Египта, перешли море, такое море! Блуждали в пустыне сорок лет, сорок лет! Получили на горе Синайской тору, такую тору! И в торе той так хорошо сказано: «Люби ближнего, как самого себя», люби! А тут, ох, грехи наши, а тут люди ссорятся, вцепляются друг другу в бороды… И из-за чего? Из-за глупостей, из-за чепухи… Поношение бога перед иноверцами, право, поношение! Лучше бы помнили про моэс-хитым.

Украдкой, по одному, начали выходить люди из дома раввина, посмеиваясь, как это свойственно касриловским шутникам, над приговором реб Иойзефла: «Если не приговор, так приговорец». Однако в душе каждый понимал, что реб Иойзефл прав, и вспоминать историю с шалахмонесами стыдились…

В первый день пасхи, утром после молитвы реб Иося-ягненок – он был моложе – посетил реб Айзика-балбрисннка, хвалил пасхальное вино, говорил, что в этом году оно удалось на редкость, и облизывал пальцы после фалирчиков

1902