Она подтянулась кверху и закричала, не в силах больше сдерживать тревогу за сына:

- Господа, я вас очень прошу! Впустите ребенка! Ведь это же ребенок...

Голос у нее был звонкий, жалобный, и на ее выкрик из тамбура высунулась чья-то голова в шапке-ушанке, из-под которой глядело красное, не по погоде распаренное лицо.

- Где ребенок? - спросила голова и скептически уставилась на мальчика.

- Я вас прошу, - жалобно повторила женщина. - Я вас очень прошу...

- Да рази етто ребенок? - возразила вдруг голова. - Етто жеребенок!

В тамбуре кто-то засмеялся...

Действительно, мальчика нельзя уже было назвать ребенком, ему лет тринадцать, но он такой маленький, щуплый, озябший, что трудно не пожалеть его, висящего на подножке во власти холодного октябрьского ветра.

- Господа! - еще раз воскликнула женщина. - Поймите...

- Господ в Черном море потопили! - закричал кто-то.

В тамбуре засмеялись еще громче.

- Господи... - с отчаянием произнесла женщина и опять обратилась к сыну: - Надень перчатки, я прошу...

- Ничего, мадам, не волнуйся, - сказал вдруг парень в солдатской шинели, пристроившийся обок с женщиной на одной ступеньке. - А ну...

Парень так долго и так покорно стоял на ступеньке, что нельзя было предположить, будто он способен проникнуть в вагон.

- А ну... - неожиданно сказал он и плечом раздвинул стоявших выше пассажиров, раздвинул так легко и свободно, что сразу стала очевидна физическая сила молчаливого парня.

Подтянулся на площадку, поглядел на мальчика.

- А ну, малец, двигай...

Но мальчик спустился ниже и торопливо сказал матери:

- Иди, иди, мама, холодно ведь...

- Лезь, мадам, лезь, - добродушно промолвил парень. - Не пропадет твой парнишка.

Он посторонился, пропуская женщину, протянул руку вниз и ловко и быстро втащил в тамбур мальчика вместе с его саквояжем.

Но и в тамбуре они не задержались, парень втолкнул в вагон мальчика и женщину и втиснулся сам.