— Раф, знаешь, что тебя погубит?

— Знаю, гордыня. Гордыня — это то лучшее, что осталось во мне со времен повального атеизма.

— Ты дослушай, дурачина! — Лёвин оживляется. — Поэзия — это, брат, такое дело… — он шевелит пальцами, — короче, стихи должны легко читаться и легко усваиваться, как манная кашка или протертые овощи, чтобы их можно было бы без труда заучивать даже с бодуна. В стихах важна не мысль, — убежденно говорит Лёвин, — мысль вообще может отсутствовать или быть тривиальной, ханжеской, — важен артистизм, а также ритм и экспрессия. А при декламации ещё и громогласность, доходящая до многозначительного пустозвонства. Помнишь, у Евтушенко?..

— Не сквернословь, — Раф сопит толстым носом.

— А что? Совсем не плохой поэт. Стало общим местом на чём свет костерить Жеку. А он пишет, старается… Премии всё время какие-то получает, за границу ездит…

— Мог бы и угомониться: как никак пятьдесят лет в строю. Поди, притомился, бедняга.

— Ай-ай, как некрасиво! Нападать на многоборца-богоборца! Что ж понимаю, это у тебя от зависти…

— Я завидую?! — Раф заходится деревянным смехом. — Если я чему и завидую, так это его знаменитым узорчатым пиджакам… Не знаешь, где он их берёт?

— Не знаю… Может, в цирке. А может, сам шьёт. Он на все руки мастер.

— Помнишь, что о нём сказал… этот… как его?..

— Пикассо?

— Да нет…

— Феллини?

— Да нет же!

— Уж и не знаю, кто еще мог о нём что-то сказать… Разве что, Роберт Кеннеди…