Уже через пятнадцать минут Стрелка кричала в беспамятстве: «О! О, Мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!» И крик этот длился и длился, возвеличивая Танцора, давая ему ощущение одновременно Демиурга, формующего податливую глину, и виртуоза, возносящего в небеса пением нервных струн своего божественного инструмента молитву счастья: «О! О, Мамочка! Ох! Мамочка! Блядь! Мамочка! О-О-О!»

Прошло полчаса. А может быть, полдня. Стрелка разразилась рыданиями. Солнце скрылось за горизонтом. По подоконнику забарабанил первый весенний дождь. Танцор осторожно закурил, зная, что Стрелка будет всплывать из первопучины еще минут двадцать. И потихоньку лег рядом на спину.

На потолке пульсировало отражение проезжавшей под окнами машины с мигалкой. То ли скорая. То ли ментовская. То ли пожарная. Проезжавшей молча, без сирены.

Отсутствие этого тревожного звука восполнил телефонный звонок.

Танцор нехотя поднялся и брезгливо взял трубку. А потом вспомнил про дискету и испугался.

– Да.

Но в ответ кто-то закашлялся, словно хватанул по ошибке вместо воды стакан чистого спирта. Наконец-то, отдышавшись, рванул с места в карьер:

– Танцор, дорогой! Рад тебя слышать! Как ты там? Я уж переживать начал: уж не стряслось ли с вами со Стрелкой что-нибудь. Как ни крути, а Европа – не место для русских. Точнее, место враждебное, где нам больше двух недель никак нельзя. Так вы еще и в Австрию подались, ноги в Альпах ломать! Ох уж мне эта легкомысленная молодежь!

Голос был абсолютно незнакомым. Непонятно было, откуда этот хрен знает о делах Танцора. Хрен между тем продолжал с прежним нахрапом:

– Ба! Да ты, я вижу, меня не узнаешь! Это после всего хорошего, что я для тебя сделал! Вот она, человеческая, неблагодарность!

Стрелка, поняв по лицу Танцора, что что-то здесь не то, скомкала фазу послетрахания, вскочила и начала записывать разговор в вэйвовский файл. Потом включила на аппарате кнопку трансляции и стала мрачно слушать.