Танцор настолько разрассуждался, настолько прогрелся весенним солнышком, что впал в полную абстрагированность. На что в Москве имеют право очень немногие. Дело дошло до того, что он не заметил, как над ним склонился паренек с маленьким вытатуированным паучком на щеке.

Вот из такой расслабухи прямиком отправляются на тот свет, – понял Танцор.

– Дай огонька! – испуганно прошептал паренек. Но самым испуганным в нем были, пожалуй, глаза. Истеричные, не способные сфокусироваться, плавающие, как у младенца или нокаутированного. Было понятно, что за ним по пятам гонится костлявая с косой. Как всегда, невидимая для посторонних, но четко обозначенная и до осязаемости материальная для приговоренного.

Танцор щелкнул зажигалкой. Паренек, почти подросток, жадно затянулся и опять зашептал:

– Спрячь, потом у тебя заберут. Бери и сразу ходу!

И незаметно что-то сунул между расстегнутой курткой и свитером.

«Так незаметно и нож сунут!» – понял Танцор. И стряхнул с себя праздную лень, весеннюю расслабленность и кайф беззаботности.

Не заглядывая, не изменяя положения головы и выражения лица, осторожно потрогал.

Дискета. Обычная трехдюймовая дискета.

Посмотрел направо. Паренек был уже метрах в двадцати. Но был он уже не один. Потому что, испуганно оглянувшись, побежал. Вернее, рванул так, словно увидел настигающую волну цунами. Точно так же рванули и двое в одинаковых черных пальто, с зализанными назад волосами и заходившими шатунами локтями и коленями.

Расстояние стремительно сокращалось. Напоследок паренек вынырнул из-под достававшей его руки, метнулся пару раз – влево, а потом вправо. И все. Больше он уже не сопротивлялся.

Обшарили. И еще раз обшарили. И положили на красноватую дорожку из толченой гранитной крошки. Даже не положили, а уронили, словно тряпку.